Но если умирает человек стих


                   Ты начисто притворства лишена,    когда молчишь со взглядом напряженным,    как лишена притворства тишина    беззвездной ночью в городе сожженном.              Он, этот город, -- прошлое твое.    В нем ты почти ни разу не смеялась,    бросалась то в шитье, то в забытье,    то бунтовала, то опять смирялась.              Ты жить старалась из последних сил,    но, отвергая все живое хмуро,    Он, этот город, на тебя давил    угрюмостью своей архитектуры.              В нем изнутри был заперт каждый дом.    В нем было все недобро умудренным.    Он не скрывал свой тягостный надлом    и ненависть ко всем, кто не надломлен.              Тогда ты ночью подожгла его.    Испуганно от пламени метнулась,    и я был просто первым, на кого    ты, убегая, в темноте наткнулась,              Я обнял всю дрожавшую тебя,    и ты ко мне безропотно прижалась,    еще не понимая, не любя,    но, как зверек, благодаря за жалость,              И мы с тобой пошли... Куда пошли?    Куда глаза глядят. Но то и дело    оглядывалась ты, как там, вдали,    зловеще твое прошлое горело.              Оно сгорело до конца, дотла.    Но с той поры одно меня тиранит:    туда, где неостывшая зола,    тебя, как зачарованную, тянет.              И вроде ты со мной, и вроде нет.    На самом деле я тобою брошен.    Неся в руке голубоватый свет,    по пепелищу прошлого ты бродишь.              Что там тебе? Там пусто и темно!    О, прошлого таинственная сила!    Ты не могла его любить само,    ну а его руины -- полюбила.              Могущественны пепел и зола.    Они в себе, наверно, что-то прячут.    Над тем, что но если умирает человек стих так отчаянно сожгла,    по-детски поджигательница плачет.              1960              You're quite sincere and have no pretence    when you keep silent looking tense and bitter,    you are like silence that, to all intents,    has no pretence in a burnt down city.              This city's gone for ever, it's your past.    You almost never laughed while living there,    you 'd be engrossed in sewing or in oblivion lost,    now you'd be calm, now you'd break out and flare.              To get along you did your double best    but, turning down all the living beings,    the city made you sad and feel oppressed    with gloomy contours of its buildings.              All houses in it were under lock and key.    There was some wicked subtlety about it.    It was all broken, which was plain to see,    and hated those who weren't broken hearted.              And then one night, without much remorse,    you set it all to fire, recoiling from the sparkles.    I was the first one whom you ran across    when, fearing the flame, you shrank into the darkness.         You trembled, as I took you by the hand,    and cuddled up to me, submissive, blushing,    you didn't love me yet and didn't understand    but were grateful to me for compassion.              So we set out... Where did we flee?    We took a random path and didn't care    but now and then you would look back to see    your burning past enveloped in a glare.              It was incinerated. But there is    one thing that torments me and makes me anxious    as if bewitched, you cherish memories    of what is now just dust and ashes.              You're by my side, and you are not...    Have you deserted me, I wonder?    A torch of light in hand, all lost in thought,    about the ashes of the past you wander.              Why long for it? It is deserted, dark!    This magic power of the past! My Goodness!    You didn't love it, and were glad to see its back,    but somehow you have come to love its ruins.              The dust and ashes are quite powerful things.    They have a mystery of their own.    And, like a child, the arsonist sheds tears    over what she has zealously burnt down.                       Качался старый дом, в хорал слагая скрипы,    и нас, как отпевал, отскрипывал хорал.    Он чуял, дом-скрипун, что медленно и скрытно    в нем умирала ты и я в нем умирал.              "Постойте умирать!" -- звучало в ржанье с луга,    в протяжном вое псов и сосенной волшбе,    но умирали мы навеки друг для друга,    а это все равно, что умирать вообще.              А как хотелось жить! По соснам дятел чокал,    и бегал еж ручной в усадебных грибах,    и ночь плыла, как пес, косматый, мокрый, черный,    кувшинкою речной держа звезду в зубах.              Дышала мгла в окно малиною сырою,    а за моей спиной -- все видела спина! --    с платоновскою Фро, как с найденной сестрою,    измученная мной, любимая спала.              Я думал о тупом несовершенстве браков,    о подлости всех нас -- предателей, врунов:    ведь я тебя любил, как сорок тысяч братьев,    и я тебя губил, как столько же врагов.              Да, стала ты другой. Твой злой прищур нещаден,    насмешки над людьми горьки и солоны.    Но кто же, как не мы, любимых превращает    в таких, каких любить уже не в силах мы?              Какая же цена ораторскому жару,    когда, расшвырян вдрызг по сценам и клеше,    хотел я счастье дать всему земному шару,    а дать его не смог -- одной живой душе?!              Да, умирали мы, но что-то мне мешало    уверовать в твое, в мое небытие.    Любовь еще была. Любовь еще была дышала    на зеркальце в руках у слабых уст ее.              Качался старый дом, скрипел среди крапивы    и выдержку свою нам предлагал взаймы.    В нем умирали мы, но были еще живы.    Еще любили мы, и, значит, были мы.              Когда-нибудь потом (не дай мне бог, не дай мне!),    когда я разлюблю, когда и впрямь умру,    то будет плоть моя, ехидничая втайне,    "Ты жив!" мне по ночам нашептывать в жару.              Но в суете страстей, печально поздний умник,    внезапно я пойму, что голос плоти лжив,    и так себе скажу: "Я разлюбил. Я умер.    Когда-то я любил. Когда-то я был жив."              1966              The house swayed and creaked a choral hymn composing;    it was a burial service chorale for you and me.    The creaking house felt that we were not just dozing    we were dying slowly, unobtrusively.              "Wait, do not die!" -- a neigh resounded in the meadow    and echoed in the howl of dogs and fairy wood;    yet we were dying to each other and for ever    which was the same as dying to the whole wide world.              We didn't want to die! A bird pecked in the pine wood,    a hedgehog ran around in the grass beneath,    and like a shaggy dog, the black, wet night flowed onward    holding a water-lily, a star, between its teeth.              The darkness breathed the smell of raspberries through shutters;    behind my back I saw -- without turning round --    my worn-out sweetheart sleep quietly with Plato's    spiritual girl-friend, a sister she had found.              I thought about marriages being made in heaven,    about how mean we all liars and traitors were:    I used to love you, dear, like thousands of brethren,    and like as many foes I drove you to despair.              Yes, you have changed a lot. Your angry look is arduous;    you sneer bitterly, as you put out a claw.    Isn't it we ourselves who turn our beloved ones    to kinds of hateful creatures we can't love anymore?              The fount of eloquence is obviously worthless    when wasted on a row, a stupid petty scene,    I wanted to bring happiness to all the earthlings    but couldn't make it with a single human being.              Yes, we were dying but I couldn't just believe in    the end of you and me, the end of both of us.    Our love had not yet died, it was alive and breathing    the trace of it imprinted upon her looking glass.              The house swayed and creaked amidst the nettle, stinging,    as if it were offering restraint and will of life.    We were dying there but we were still living.    We loved each other still which meant we were alive.              Some day ( oh, God forbid, I still hope for salvation )    when I fall out of love and when I really die    my flesh will make a point, with hidden exultation,    of whispering at nights: "so you are alive!"              Belated man of wisdom in our world of passions,    I'll come to realize: my flesh does tell a lie;    I'll tell myself: "I'm dead. My love is turned to ashes.    I used to be in love. I used to be alive."                    В моменты кажущихся сдвигов    не расточайте силы зря,    или по глупости запрыгав,    или по трусости хандря.              Когда с кого-то перья в драке    летят под чей-то низкий свист,    не придавайте передряге    уж чересчур высокий смысл.              Известна века своенравность,    но как ни дергается он,    внутри истории есть плавность    и есть гармонии закон.              И это признано не нами,    что среди громкой чепухи    спокойны предзнаменованья    и что пророчества -- тихи.              1965              At times of seeming drastic changes    don't waste your energy in vain    hanging your head in face of danger,    jumping for joy, as if insane.              When you see someone being trampled    and torn to pieces, to jeers and cries,    don't make a fuss about the wrangle,    do not make much of it, be wise.              Our age is known to be wayward    but all its jerks and jumps are vain    for history flows smoothly onward,    and harmony it will maintain.              And that's what everybody knows about:    amidst the ballyhoo and noise    an augury is never loud    and prophecy has a low voice.    КАРЬЕРА    CAREER              Твердили пастыри, что вреден    и неразумен Галилей    но, как показывает время:    кто неразумен, тот умней.              Ученный, сверстник Галилея,    был Галилея не глупее.    Он знал, что вертится земля,    но у него была семья.              И он, садясь с женой в карету,    свершив предательство свое,    считал, что делает карьеру,    а между тем губил ее.              За осознание планеты    шел Галилей один на риск.    И стал великим он... Вот это    я понимаю карьерист!              Итак да здравствует карьера,    когда карьера такова,    как у Шекспира и Пастера,    Гомера и Толстого...Льва!              Зачем их грязью покрывали?    Талант -- талант, как ни клейми.    Забыты те, кто проклинали,    но помнят тех, кого кляли.              Все те, кто рвались в стратосферу,    врачи, что гибли от холер, --    вот эти делали карьеру!    Я с их карьер беру пример,              Я верю в их святую веру.    Их вера -- мужество мое.    Я делаю себе карьеру    тем, что не делаю ее!              1957              The pastors claimed that Galileo    was an unreasonable man,    but time has made it crystal clear    that lack of reason is a good sign.              A scholar from that same era    who was as smart as Galileo    knew that the earth was turning round    but he'd his family on hand.              Riding a coach, with near and dear,    after he'd done the traitor's act    he thought of making a career    but he had ruined it, in fact.              Nobody wished to risk, for knowledge,    but scholar Galileo did,    the greatest man he was acknowledged...    "Careerist" he was indeed!              Long live the notion of career    if it implies making the grade,    like the career of Shakespeare,    Homer, Pasteur, Tolstoy the Great.              I wonder why they were trodden.    A gift will always be a gift!    The slanderers are now forgotten    while those who were slandered live.              Those who explored the stratosphere,    the docs that perished for the good, --    they were "seeking a career",    and I should like to follow suit!              Their holy faith in their idea    inspires me with fortitude.    So I'm following a career    without trying to follow it.    ОЛЬХОВАЯ СЕРЕЖКА              Д.Батлер    THE CATKIN FROM AN ALDER-TREE              To D.Batler              Уронит ли ветер    в ладони сережку ольховую,    начнет ли кукушка    сквозь крик поездов куковать,    задумаюсь вновь,    и, как нанятый, жизнь истолковываю    и вновь прихожу    к невозможности истолковать.              Себя низвести    до пылиночки в звездной туманности,    конечно, старо,    но поддельных величий умней,    и нет униженья    в осознанной собственной малости --    величие жизни    печально осознанно в ней.              Сережка ольховая,    легкая, будто пуховая,    но сдунешь ее --    все окажется в мире не так,    а, видимо, жизнь    не такая уж вещь пустяковая,    когда в ней ничто    не похоже на просто пустяк.              Сережка ольховая    выше любого пророчества.    Тот станет другим,    кто тихонько ее разломил.    Пусть нам не дано    изменить все немедля, как хочется, --    когда изменяемся мы,    изменяется мир.              И мы переходим    в какое-то новое качество    и вдаль отплываем    к неведомой новой земле,    и не замечаем,    что начали странно покачиваться    на новой воде    и совсем на другом корабле.              Когда возникает    беззвездное чувство отчаленности    от тех берегов,    где рассветы с надеждой встречал,    мой милый товарищ,    ей-богу, не надо отчаиваться --    поверь в неизвестный    пугающе черный причал.              Не страшно вблизи    то, что часто пугает нас издали.    Там тоже глаза, голоса,    огоньки сигарет.    Немножко обвыкнешь,    и скрип этой призрачной пристани    расскажет тебе,    что единственной пристани нет.              Яснеет душа,    переменами неозлобимая.    Друзей, не понявших    и даже предавших, -- прости.    Прости и пойми,    если даже разлюбит любимая,    сережкой ольховой    с ладони ее отпусти.              И пристани новой не верь,    если станет прилипчивой.    Призванье твое --    беспричальная дальняя даль.    С шурупов сорвись,    если станешь привычно привинченный    и снова отчаль    и плыви по другую печаль.              Пускай говорят:    "Ну когда он и впрямь образумится!"    А ты не волнуйся --    всех сразу нельзя ублажить.    Презренный резон:    "Все уляжется, все образуется..."    Когда образуется все --    то и незачем жить.              И необъяснимое --    это совсем не бессмыслица.    Все переоценки    нимало смущать не должны, --    ведь жизни цена не понизится    и не повысится --    цена неизменна тому,    чему нету цены.              ...С чего это я?    Да с того, что одна бестолковая    кукушка-болтушка    мне долгую жизнь ворожит.    С чего это я?    Да с того, что сережка ольховая    лежит на ладони и,    словно живая, дрожит...              1975         The instant a catkin    falls down on my palm from an alder    or when a cuckoo    gives a call, through the thunder of train,    attempting to give explanation to living    I ponder    and find it impossible    to understand and explain.              Reducing oneself    to a speck of a star-dust is trivial,    but certainly wiser    than being affectedly great,    and knowing one's smallness    is neither disgrace nor an evil,    it only implies our knowledge    of greatness of fate.              The alder-tree catkin is light    and so airy and fluffy;    you blow it away, --    and the world will go wrong overnight.    Our life doesn't seem    to be petty and trifling    for nothing in it is a trifle    and nothing is slight.              The alder-tree catkin    is greater than any prediction,    and he who has quietly broken it    won't be the same.    We cannot change everything now    by our volition,    the world tends to change anyway    with the change of ourselves.              And so we transform    to assume quite a different essence    and go on a voyage    to a desolate land, far from home,    we don't even notice    and don't realize our presence    on board an entirely different ship,    in a storm.              And when you are seized    with a feeling of hopeless remoteness,    away from the shores    where the sunrise amazed you at dawn,    my dear good friend, don't despair    and please don't be hopeless, --    believe in the black frightening harbors, умирает    so strange and unknown.              A place, when remote, may be frightening    but not when it's near.    There's everything there:    eyes, voices, the lights and the sun...    As you get accustomed    the creak of the shadowy pier    will tell you that there're can be more    piers and harbors than one.              Your soul clears up,    with no malice against the conversion.    Forgive all your friends    that betrayed you, or misunderstood.    Forgive your beloved one    if you don't enjoy her affection,    allow her to fly off your palm    like a catkin, for good.              And don't put your trust in a harbor    that gets too officious.    An endless and harbourless vast    is what you must have on the brain.    If something should keep you pinned down    just get off the hinges    And go    on a lasting disconsolate voyage once again.    "Whenever will he come to reason?" --    some people may grumble.    You don't have to worry,    you know that one cannot please all.    The saying that "all things must pass"    is a treacherous babble    if all things must pass,    then it isn't worth living at all.              What can't be explained    isn't really absolute nonsense.    So don't be embarrassed    by revaluation of things, --    There won't be a fall nor a rise    in the prices of our life since    the price of a thing of no value    remains as it is         ...Now why do I say it?    Because a cuckoo, silly liar,    predicts    that I'm going to live a long life    Now why do I say it?    Well, there is an alder-tree flower,    a catkin, which, quivering,    rests on my palm as if live...       НЕФEРТИТИ       NEFERTITI              Как ни крутите,    ни вертите    существовала    Нефертити.    Она когда-то в мире оном    жила с каким-то фараоном,    но даже если с ним лежала,    она векам принадлежала.    И он испытывал страданья    от видимости обладанья.    Носил он важно    облаченья.    Произносил он    обличенья.    Он укреплял свои устои,    но, как заметил Авиценна,    в природе рядом с красотою    любая власть неполноценна.    И фараона мучил комплекс    неполноценности...    Он комкал    салфетку мрачно за обедом,    когда раздумывал об этом.    Имел он войско, колесницы,    ну а она -- глаза, ресницы,    и лоб, звездами озаренный,    и шеи выгиб изумленный.    Когда они в носилках плыли,    то взгляды всех глазевших были    обращены, как по наитью,    не к фараону, к Нефeртити.    Был фараон угрюмым в ласке    и допускал прямые грубости,    поскольку чуял хрупкость власти    в сравненье с властью этой хрупкости.    А сфинксы    медленно    выветривались,    и веры мертвенно выверивались,    но сквозь идеи и событья    сквозь все,    в чем время обманулось,    тянулась шея Нефертити    и к нам сегодня дотянулась.    Она --    в мальчишеском наброске    и у монтажницы на брошке.    Она кого-то очищает,    не приедаясь,    не тускнея    и кто-то снова ощущает    неполноценность рядом с нею.    Мы с вами часто вязнем в быте...    А Нефeртити?    Нефертити    сквозь быт,    событья, лица, даты    все так же тянется куда-то...    Как ни крутите    ни вертите,    но существует    Нефертити.              1967              You may have doubts,    be persistent,    yet Nefertiti    was existent.    She lived a long, long time ago    with an Egyptian pharaoh,    she slept with him, he loved her beastly,    but she, in fact, belonged to history.    He suffered from the wretched feeling    that his possessing her was seeming.    He had    bombastic, pompous features    and made    incriminating speeches.    He thought of his imperial duty,    but Avicenna once asserted    that in the face of genuine beauty    a ruler's power is imperfect.    It made the pharaoh feel inferior...    at dinner    he would look austere;    thinking about it he'd frown    and throw the crumpled napkin down.    He had an army, troops and chariots,    while she had eyes and long black eyelids,    a starlit forehead, nice as heck    and an amazing curve of neck.    And when they floated in procession    the onlookers' all attention    was focused, which they were aware of,    on Nefertiti, not the pharaoh.    When he caressed her he was moody,    at times he'd treat her rather rudely    for he was conscious of fragility    of power, beside her femininity.    Meanwhile    the sphinxes    slowly faded,    beliefs were horribly collated,    but through events and through ideas    through all    that had deceived the ages    her neck stretched out, it appears,    until it's reached the present stages.    We see her    in a schoolboy's drawing    and on a broach on women's clothing.    She frees some women from foreboding,    she's always fresh,    and never boring.    And, like before, some feel inferior    beside the grace of her exterior.    We fuss about, full of care...    While Nefertity...    Well, she's there:    through cares, faces,    and whatever,    she stretches out her neck, as ever.    You may have doubts,    be persistent,    yet Nefertiti    is existent.                    Зашумит ли клеверное поле,    заскрипят ли сосны на ветру,    я замру, прислушаюсь и вспомню,    что и я когда-нибудь умру.              Но на крыше возле водостока    встанет мальчик с голубем тугим,    и пойму, что умереть жестоко    и к себе, и, главное к другим.              Чувства жизни нет без чувства смерти.    Мы уйдем не как в песок вода,    но живые, те, что мертвых сменят,    не заменят мертвых никогда.              Кое-что я в жизни этой понял, --    значит, я не даром битым был.    Я забыл, казалось, все, что помнил,    но запомнил все, что я забыл.              Понял я, что в детстве снег пушистей,    зеленее в юности холмы,    понял я, что в жизни столько жизней,    сколько раз любили в жизни мы.              Понял я, что тайно был причастен    к стольким людям сразу всех времен.    Понял я, что человек несчастен,    потому что счастья ищет он.              В счастье есть порой такая тупость.    Счасть смотрит пусто и легко.    Горе смотрит, горестно потупясь,    потому и видит глубоко.              Счастье -- словно взгляд из самолета.    Горе видит землю без прикрас.    В счастье есть предательское что-то --    горе человека не предаст.              Счастлив был я неосторожно,    слава Богу -- счастье не сбылось.    Я хотел того, что невозможно.    Хорошо, что мне не удалось.              Я люблю вас, люди-человеки,    и стремленье к счастью вам прощу.    Я теперь счастливым стал навеки,    потому что счастья не ищу.              Мне бы -- только клевера сладинку    на губах застывших уберечь.    Мне бы -- только малую слабинку --    все-таки совсем не умереть.              1977              Should the clover rustle in the meadow    or a pine-tree in the wind should sway    I will stop and listen and remember    that I, too, will pass away some day.              When I see a boy, a pigeon-fancier,    standing on the roof, right on the brink,    I believe that death is not the answer,    dying is a ruthless thing, I think.              Death is what we ought to be aware of.    We shall perish but our world survives;    those who will replace the dead, however,    cannot substitute for their lives.         It was not in vain that I was trodden,    I have learnt my lesson, as I find.    What I bore mind I have forgotten,    what I did forget I bear in mind.              Now I know that snow is very special,    and the hills are greener, when you're young,    and I know that life implies affection,    for we live because we love someone.              Now I know that secretly I happened    to be bound to so many lives,    and I know that man is so unhappy    just because for happiness he strives.              Happiness, at times, is rather silly,    takes of things a vacant, flippant view,    whereas trouble stares, frowning grimly,    hence, its power of seeing trough and through.              Happiness is distant and unreal.    Trouble sees the earth in its true light.    Happiness has somewhat of betrayal,    trouble will be always by man's side.              It was thoughtless of me to be happy,    but, thank God, it failed me anyway.    I desired the impossible to happen,    and I'm glad it didn't come my way.              People, humankind, I love you dearly,    for a happy life as ever you may strive.    As for me, now I 'm happy, really,    because happiness I do not seek in life.              What I want now is the taste sweetness    of the clover on my lips to stay,    and I want to have my little weakness:    my unwillingness to perish right away.                    Мы в неразборчивости жажды,    входящей в мысли и дела,    без размышления однажды    решаем, что любовь пришла.              Мы лишь потом понять умеем,    что не любовь была дана,    и то, что нам казалось ею,    нас самом деле -- не она.              Но в строчках -- в строчках та же дрожь    и та же искренность волненья.    Пусть обманулись мы, но что ж! --    всегда правдиво вдохновенье.              Пусть будет радостно, пусть грустно --    лишь приходило бы оно.    Ведь важны не сами чувства,    а то, что ими рождено.              1953              In indiscriminate temptation    which fills our minds in daily life    one day, without contemplation,    we come to think that we're in love.              We later come at the conclusion    and see what we once failed to see    that our "love" was a delusion,    it wasn't what it seemed to be.              But there are tremors in the line,    and the emotions are sincere.    We were deceived, -- well, never mind,    the inspiration's always real.              It may dispirit us or gladden,    if only it would come to pass!    It's not our sentiments that matter    but what they generate in us.                    Не надо говорить неправду детям,    не надо их в неправде убеждать,    не надо уверять их что на свете    лишь тишь да гладь да божья благодать.              Не надо по желанью своему    морочить их несбыточными снами.    Учить не надо верить их тому,    чему уже давно не верим сами.              Солгавший детям детство обезлюдит,    подсунет им бесчестье, словно честь.    Пусть видят же не только то, что будет,    пусть видят, ясно видят то, что есть.              Сладинка лжи -- отрава в манной каше.    Писк лживый не прощайте у кутят,    и нас потом воспитанники наши    за то, что мы прощали, не простят.              1952-1989              Do not tell lies to children, who are trusting,    do not convince them of a lying word,    do not assure them that there is nothing    except for peace and quiet in the world.              Do not deceive the kids, by any means,    by building for them castles in the air.    Don't try to teach them to believe in things    which we do not believe in, as it were.              He who deludes a child will make him isolated,    confuse on purpose honor with disgrace.    Let children see both what will happen later    and what, in fact, is going on these days.              A nice sweet lie is poison in the ladle.    Don't pardon puppies a mendacious whine.    and our kids will not forgive us later    for our being forgiving down the line.


Источник: http://samlib.ru/a/as_w/yevt-ru-e1.shtml



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

«Людей неинтересных в мире нет.» - Стихотворение Евгения Как поздравить свекровь с юбилеем стихами


Но если умирает человек стих Но если умирает человек стих Но если умирает человек стих Но если умирает человек стих Но если умирает человек стих


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ